Чарльз Диккенс

Колокола

"не  забывай  о  суровой действительности; и в своих пределах  -  а  для  этого  никакие пределы не будут слишком широки или слишком тесны - старайся исправить  ее, улучшить и смягчить. Так пусть же новый год принесет тебе  счастье,  тебе и многим другим, чье счастье ты можешь составить. Пусть каждый новый год будет счастливее старого, и все наши братья  и  сестры,  даже  самые смиренные, получат по праву свою долю тех благ, которые определил им создатель."

...Смертные были упитанные, румяные, довольные. Их  было  всего  двое,  но раскраснелись они за десятерых. Они сидели у весело пылающего огня,  по  обе стороны низкого столика; и аромат горячего чая и пышек, - если только он  не застаивался здесь дольше, чем во всякой другой комнате, - свидетельствовал о том, что столиком этим совсем недавно пользовались. Но поскольку посуда была вымыта и расставлена по местам в буфете, а длинная  вилка  для  поджаривания хлеба висела в отведенном ей уголке, растопырив свои четыре пальца и  словно требуя, чтобы с нес сняли мерку для перчатки, - видимых  следов  только  что закончившейся трапезы не осталось, если  не  считать  довольного  мурлыканья разомлевшей, умывающейся лапкой кошки да ублаготворенных, чтобы  не  сказать лоснящихся физиономий ее хозяев.
     Эти двое (явно супружеская пара) уютно расположились у огня так,  чтобы ни ему, ни ей не было обидно, и глядя  на  искры,  падающие  в  решетку,  то задремывали, то снова просыпались,  когда  горячая  головешка  покрупнее  со стуком скатывалась вниз, словно увлекая за собой остальные.
     Впрочем, огню не грозила опасность потухнуть: он поблескивал не  только в комнатке, и на стеклах двери, и на занавеске, до половины  скрывавшей  их, но и в лавочке за этой дверью.  А  лавочка  была  битком  набита  товаром  - обжора, а не лавочка, с пастью жадной и вместительной,  что  у  акулы.  Сыр, масло, дрова, мыло, соленья, спички, сало, пиво,  волчки,  сласти,  бумажные змеи, конопляное семя, ветчина, веники, плиты для очага, соль, уксус, вакса, копченые селедки, бумага и перья, шпиг, грибной соус, шнурки  для  корсетов, хлеб, воланы, яйца и грифели - все годилось в пищу этой прожорливой лавчонке и все она заглатывала без разбора. Сколько еще было в  ней  всякого  другого добра - сказать  невозможно;  но  с  потолка,  подобно  гроздьям  диковинных фруктов, свисали мотки бечевки, связки лука, пачки свечей, сита и  щетки;  а жестяные ящички,  издававшие  разнообразные  приятные  запахи,  подтверждали слова вывески над входной дверью, оповещавшей  публику,  что  владелец  этой лавочки имеет разрешение на торговлю  чаем,  кофе,  перцем  и  табаком,  как курительным так и нюхательным.
     Бросив взгляд на те из перечисленных выше предметов, которые были видны при ярком пламени очага и не столь  веселом  свете  двух  закопченных  ламп, тускло горевших в самой лавке, словно задыхаясь  от  ее  изобилия;  а  затем взглянув  на  одно  из  лиц,  обращенных  к  огню,  Трухти  тотчас  узнал  в раздобревшей пожилой особе миссис Чикенстокер: она  всегда  была  склонна  к полноте, даже в те дни, когда он знавал ее лично и  за  ним  числился  в  ее лавке небольшой должок...


...Снова Тоби услышал голоса, говорившие: "Следуй за ней". Он повернулся к своей призрачной спутнице, но  она  стала  подниматься  в  воздух,  сказала: "Следуй за ней!" - и исчезла.
     Он остался возле дочери; сидел у ее ног; заглядывал ей в лицо, ища хотя бы бледных следов прежней красоты; вслушивался в ее голос - не прозвучит  ли в  нем  прежняя  ласка.  Он   склонялся   над   ребенком.   Хилый   ребенок, старообразный,  страшный  своей  серьезностью,  надрывающий  сердце   тихим, жалобным  плачем.  Тоби  готов  был  молиться  на  него.  Он  видел  в   нем единственное спасение дочери, последнее уцелевшее  звено  ее  долготерпенья. Все свои надежды он, отец, возложил на этого  хрупкого  младенца;  он  ловил каждый взгляд, который бросала на него мать, и снова и снова восклицал: "Она его любит! Благодарение богу, она его любит!"
     Он видел, как добрая женщина ухаживала за ней; как опять пришла  к  ней среди ночи, когда рассерженный супруг уснул и все  затихло;  как  подбодряла ее, плакала с ней вместе, принесла ей поесть. Он видел, как наступил день  и снова ночь, и еще день, и еще ночь. Время шло; мертвого  унесли  из  обители смерти, и Мэг осталась в комнате одна с ребенком. Ребенок стонал  и  плакал, изводил ее, не давал ей покоя, и едва она, в полном изнеможении,  забывалась дремотой, возвращал ее к жизни и маленькими своими ручонками опять тащил  на дыбу. Но она оставалась неизменно терпеливой и  ласковой.  Любила  его  всей душой, всем своим существом была связана с ним так  же  крепко,  как  тогда, когда носила его под сердцем.
     Все это время она  терпела  нужду  -  жестокую,  безысходную  нужду.  С ребенком на руках бродила по улицам в поисках работы; держа его на  коленях, поглядывая на обращенное к ней прозрачное личико, делала  любую  работу,  за любого плату - за сутки труда столько фартингов, сколько цифр на циферблате. Может, она сердилась на него? Не заботилась о нем? Может, иногда глядела  на него с ненавистью? Или хоть раз сгоряча ударила? Нет. Только этим и утешался Тоби - любовь ее ни на минуту не угасала.
     Она скрывала свою крайнюю бедность ото всех и днем старалась уходить из дому, чтобы избежать расспросов единственного своего друга:  всякая  помощь, какую оказывала ей эта добрая женщина, вызывала новые ссоры между супругами; и ей было тяжко сознавать, что она вносит раздор в жизнь людей, которым  так много обязана.

Утром она особенно постаралась приодеть  ребенка  -  тщетные  старания, когда под рукой только  жалкие  тряпки!  -  и  еще  раз  пошла  искать  себе пропитания. Был последний день старого года. Она искала до вечера, не пивши, не евши. Искала напрасно.

     Она вмешалась в толпу отверженных, которые ждали, стоя в  снегу,  чтобы некий чиновник, уполномоченный  творить  милостыню  от  имени  общества  (не втайне, как велит нагорная проповедь, но явно и законно), соизволил  вызвать их и допросить, а потом одному бы сказал: "Ступай туда-то", другому.  "Зайди на той неделе", а третьего подкинул как мяч и пустил гулять из рук  в  руки, от  порога  к  порогу,  покуда  он  не  испустит  дух  от  усталости,  либо, отчаявшись, пойдет на кражу и тогда станет преступником высшего  сорта,  чье дело уже не терпит отлагательства. Здесь она тоже ничего  не  добилась.  Она любила свое дитя, нипочем не согласилась бы с ним  расстаться.  А  таким  не помогают.

     Уже ночь была на дворе - темная, ненастная ночь, - когда она,  согревая ребенка на груди, подошла к единственному дому, который могла назвать своим. Измученная, без сил, она уже хотела войти  и  только  тут  заметила,  что  в дверях кто-то стоит. То был  хозяин  дома,  расположившийся  таким  образом, чтобы загородить собой весь вход, - при его комплекции это было нетрудно.

     - А-а, - сказал он вполголоса, - так вы  вернулись?  Она  взглянула  на ребенка, потом обратила умоляющий взор к хозяину и кивнула головой.

     - А вам не кажется, что вы и так уже прожили здесь достаточно долго, не платя за квартиру? - сказал мистер Тагби. - Вам не кажется, что вы и так уже забрали в этой лавке достаточно товаров в кредит?

     Снова она обратила на него молящий взгляд.

     - Может, вам бы сменить поставщиков? - сказал он. - И  может,  поискать бы себе другое жилище, а? Вам не кажется, что имеет смысл попробовать?

     Она едва слышно проговорила, что время уже очень позднее. Завтра. Может, все это приснилось Тоби? Или его радости и горести,  и  те,  кто делил их с ним, - только сон; и сам он только сон; и рассказчику эта повесть приснилась и лишь теперь он пробуждается? Если так, о ты, кто слушал  его  и всегда оставался ему  дорог,  не  забывай  о  суровой  действительности,  из которой возникли эти видения; и в своих  пределах  -  а  для  этого  никакие пределы не будут слишком широки или слишком тесны - старайся  исправить  ее, улучшить и смягчить. Так пусть же новый год принесет тебе  счастье,  тебе  и многим другим, чье счастье ты можешь составить. Пусть каждый новый год будет счастливее старого, и все  наши  братья  и  сестры,  даже  самые  смиренные, получат по праву свою долю тех благ, которые определил им создатель.

полностью здесь http://www.world-art.ru/lyric/lyric.php?id=9321&public_page=4